MANON (manona) wrote,
MANON
manona

Людмила Анатольевна

Впервые я увидела ее за несколько дней до наступления первого сентября. В тот год мы переходили из начальной школы в среднюю и должны были узнать, каково это – заниматься с разными учителями, перемещаться из кабинета в кабинет. Еще одним элементом этой новой, взрослой жизни должна была стать классная руководительница. Ее-то мы с подружкой и узрели, когда незадолго до Дня знаний наши мамы привели нас в школу – помочь в заклеивании окон и уборке нашей будущей классной комнаты. До сих пор мы знали про Людмилу Анатольевну только один факт: она приехала из Чернобыля (четвертый энергоблок рванул той самой весной, во многом определив и мою судьбу: с другой «классной мамой» и я бы вряд ли получилась именно такой).
Она была колоссальна. Не будучи высокой, она казалась необъятно-большой: субтильными рядом с ней смотрелись не только мы, мелкие четвероклашки, но и большинство родителей и коллег-учителей. С мощной груди почти отвесно падали водопады ярких бус. Угольно-черные густые волосы и такие же, щедро подрисованные брови. Пронзительные, насыщенно-карие глаза странного длинного разреза за большими дымчатыми стеклами очков, продолговатые, несколько дряблые, но щедро нарумяненные щеки, узкие губы в малиновой помаде, умевшие превращаться в ниточку и тут же раскрываться на всю ширину лица. А голос... Звонкий до того, что на особо высокий нотах у слушателя закладывало уши, он обладал особым, только этому голосу присущим присвистом, который разносился далеко по школьным коридорам. А может, она владела и ультразвуковым диапазоном?
Впрочем, в ту самую первую встречу мощности голосовых связок Людмилы Анатольевны мы оценить не смогли. Мам, пожелавших помочь в подготовке к новому чебному году, оказалось человек пять, а из детей, кажется, только мы с Надькой. Я, во всяком случае, больше никого не помню. Зато мы стали неизгладимым впечатлением для Людмилы Анатольевны и навсегда заняли место в ее сердце.
А через несколько дней началась жизнь под крылышком нашей классной мамы. И что это была за жизнь!
Преподавала Людмила Анатольевна немецкий язык. Случилось так, что мы с Надюхой выбрали для изучения именно язык Гете и Шиллера. И даваться сей предмет стал нам до неприличия легко. Поэтому со стороны могло показаться, что по сравнению с не столь «языкастыми» одноклассниками жилось нам просто. Ибо громы и молнии, разражавшиеся над «немцами», воспроизвести практически невозможно. Тетрадки, покрытые красными чернилами больше чем наполовину (ибо Людмила Анатольевна имела обыкновение не только исправлять ошибки и выставлять оценки, но и высказывать свое мнение о знаниях ученика прямо в тетради), летали через весь класс, а то и превращались в клочки. Размеры двоек и колов в дневниках вырастали до нескольких ячеек (щедрые комментарии прилагались). Самые наглые наши одноклассники перед 26-м кабинетом превращались в трусливых зайчишек, и даже те, кто никогда не утруждал себя подготовкой уроков, судорожно пытались что-то списать и заучить.
Но и наша с подружкой жизнь могла показаться легкой только со стороны и только на первый взгляд. Да, нас порой снимали с другого урока, чтобы показать старшеклассникам, как нужно знать немецкий. Да, твердая пятерка в четверти и в году нам была обеспечена. Но драли с нас три шкуры с особым садизом. И когда все писали перевод с услышанного немецкого текста на русский, мы должны были воспроизводить его на Deutsch и запросто могли схлопотать пару за единственную ошибку, потому что Людмила Анатольевна была уверена: мы на эту ошибку права не имеем. Естественно, большая часть нашей группы усвоила стойкую неприязнь к немецкому (нас с Надькой, впрочем, сия чаша миновала). Правда, когда школа была уже позади, выяснилось, что самые захудалые троечники в последующих учебных заведениях не имеют по немецкому меньше твердой четверки, а те, кто с трудом докарабкивались до чахлой четверки, ходят в отличниках. Надюха поступила на филфак и по окончании уехала в Германию, где до сих пор и процветает. Значило ли это, что Людмила Анатольевна недооценивала наших вундеркиндов? Или же что своими странными методами он таки вбила в наши головы язык Гейне во всей красе?
Быть может, вам показалось, что «английская» часть класса была обделена вниманием нашей руководительницы. О, нет!
Политинформации по вторникам... Неготовность к этой процедуре могла обернуться совершенно непредсказуемыми последствиями. Мы судорожно читали газеты и заучивали передовицы. Зато сколько захватывающей дух смелости требовалось, чтобы выйти и вместо статьи про успехи нашей международной политики рассказать, что модно сегодня носить в Европе! Настоящее приключение!
А классные часы после шестого урока по средам... К ним тоже требовалась подготовка – в первую очередь моральная. Здесь осуществлялся «разбор полетов» за минувшую неделю. Оценки, поведение, времяпровождение на переменах. Там у меня было особое развлечение. Видела я всегда отвратительно. И стоило мне снять очки, как выразительное лицо классной дамы превращалось в расплывчатое пятно. Тогда я могла не смущаясь смотреть ей в лицо даже в разгар самой страстной тирады. «Да как тебе не стыдно! Да кто ты такая?!» «Я? Ученица 6-го «Г» класса». Класс, невзирая на опасность, от судорожного смеха сползает под парты. Людмила Анатольевна багровеет и захлебывается яростью.
Особое внимание уделялось воспитанию девочек. Криминалом считалась не только (упаси Боже!) косметика, но и стрижка. В связи с чем робкие носили косички, а авантюристки стриглись, даже не имея к тому особой наклонности. А уж сережки... Однажды, придя домой, я обнаружила, что оставила на столе у Людмилы Анатольевны дневник, украшенный очередным пламенным посланием к родителям. Дневник был нужен – родители спрашивали его каждый вечер, да и домашнее задание было зафиксировано там. Пришлось возвращаться. В классе обнаружила Людмилу Анатольевну, бушевавшую над одной из наших девчонок, а убиравшийся в тот день в классной комнате Сашка, пробегая, хриплым шепотом сообщил: «Завтра будет облава на всех, кто носит сережки». Благополучно добыв дневник, я, почти незамеченная, выскочила из класса, помчалась домой и тут же села на телефон. Назавтра все, кто уже проколол к тому времени уши, появились без сережек. Чья эта работа, Людмила Анатольевна так и не узнала – никто никого не сдал. И классный час превратился в весьма странный допрос: «Вот ты, почему ты сегодня без сережек?!»
Практически любое действо, происходившее в школе, превращалось для нас в шоу с элементами трагикомедии, будь то подготовка к смотру строя и песни (да, я застала еще и такие времена! J), «огонек», который отменялся волевым решением Людмилы Анатольевны и проводился нами тайком, а потом, как все тайное, становился явным, дежурство по школе или первомайско-ноябрьская демонстрация. Возможно, для кого-то из наших трагического во всем этом было куда больше, чем комического. Но ко мне, вышеупомянутой Надюхе и еще парочки друзей-авантюристов это не относилось. Может быть, потому что нам нравились острые ощущения, а может... может еще и потому, что своей подростковой подсознанкой мы чуяли: эта странная, беспардонная и взбалмошная женщина понимает любовь и преданность очень по-своему, но, раз приняв кого-то в свое сердце, она уже не изменит, не предаст в чем-то самом главном, что в любом своем проявлении (даже когда лжет!), она предельно искренна. И приступы ярости сменялись у нее всплесками нежности и откровенности, когда она тискала нас в объятиях и тащила к себе домой кормить тортиками.
Я закончила школу и благополучно провалила экзамены в универ. Вернулась в родной город с твердым намерением поступать на следующий год. Только вот моя мама почему-то так же твердо была уверена, что прямая мне дорога на заочное отделение. И Людмила Анатольевна была человеком, который по собственному почину убеждал маман, что учиться я должна только на дневном – убеждала также пылко,как некогда жаловалась на мое скверное поведение. К середине той первой осени после школы я поняла: все остальные предметы я смогу сохранить на уровне до следующего лета. Но иностранный в силу моей лени без практики умрет во мне безвозвратно. Я отправилась к Людмиле Анатольевне с просьбой давать мне до весны частные уроки. Согласилась она с радостью. «Сколько это будет стоить? Ну, я поузнаю, сколько это стоит в Киришах». Я тихонько съежилась: наши Кириши никогда не были дешевым городом и стоило это дорого, а денег в семье было немного. Месяца два Людмила Анатольевна ссылалась на то, что никак не соберется узнать цену, при этом исправно дрессируя меня дважды в неделю. А потом сообщила: «Ты знаешь, в июле у меня юбилей, - вот и отблагодарите меня, как сумеете». Немецкий дома у Людмилы Анатольевны радикально отличался от того, что происходило в классе. Здесь было уютное кресло, свежие плюшки и шоколадные конфеты, приготовленные ею специально к уроку, попугай Петер, сидевший у кого-нибудь из нас на плече и ворковавший немецкие песенки. (Этого попугая кто-то из учеников нашел на улице с парализованными ногами и почему-то притащил к Людмиле Анатольевне. Петера выходили и с тех пор души в нем не чаяли). Немецкий я при поступлении сдала на твердую пятерку. И с тех пор заходила к Людмиле Анатольевне все реже и реже.
Два года назад у Людмилы Анатольевны умер сын. Через месяц – муж – сухонький добродушный старичок, с первой нашей встрече относившийся ко мне, как к родной внучке. Вскоре после этого она переехала в Питер к дочери. А я перестала ей даже звонить – не было времени, да и желания особого тоже не было. Иногда узнавала что-нибудь про нее от мамы, которая время от времени созванивалась с Людмилой Анатольевной.
Последние два месяца эта женщина, энергия которой поражала ее гораздо более молодых коллег, пролежала парализованной. Ее похоронили за неделю до нового, 2004-го года. Пусть земля Вам будет пухом, Людмила Анатольевна, пусть простятся Вам прегрешения вольные и невольные. И если каждому воздастся по вере его, то я знаю, Вам сейчас хорошо.
Tags: люди
Subscribe

  • Хорошо написано

    Гайдар был одним из первых, кто назвал события 1991 - 1992 годов в России революцией. Но парадокс этой революции и спасительный факт для страны…

  • Подумалось

    По следам дискуссии с одним умным, думающим, но ещё весьма юным, а потому неопытным и многого не знающим человечком подумалось: быть может, многие…

  • Про технику безопасности, конец света и заповеди

    -Создатель,- обратился человек к демиургу Шамбамбукли,- ты не поверишь, но я пришёл с претензией. -Ну почему же, поверю,- поспешил успокоить…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments